Беларуска рассказала о своем опыте удочерения двух девочек – почитайте, через что нужно пройти, чтобы стать приемным родителем

В 2025 году семья Натальи (имя изменено по просьбе героини) и ее мужа увеличилась: они удочерили двух маленьких девочек. CityDog.io поговорил с беларуской о том, как выглядит этот процесс изнутри и через что вообще проходят приемные родители.

Как Наталья и ее муж решились на усыновление: «Однажды наступил предел: я выгорела и физически, и морально»

– В этом году мы с мужем отметили 10-летний юбилей свадьбы. Планировать детей начали почти сразу: максимум через год после того, как расписались. Но первая беременность все равно была для нас неожиданной – почти шок: да, мы к этому шли, но не знали, что делать дальше. Подготовили подарки для будущих бабушек и дедушек и поехали сообщать им радостную новость.

Но до вручения презентов дело не дошло: по дороге открылось кровотечение, сердцебиение плода замедлилось. Врачи тогда сказали, что спасать нечего, и предложили сделать медикаментозный аборт.

Вторая беременность случилась через полтора года. В этот раз мы суеверно держали ее в строжайшей тайне. Но это не помогло: примерно на том же сроке случился выкидыш. Где-то через месяц обнаружилось, что плод застрял в трубе (внематочная беременность), – и мне ее удалили.

С тех пор мы около шести лет предпринимали тщетные попытки забеременеть. У меня нет конкретной проблемы, просто совокупность факторов делает беременность и вынашивание практически невозможными. На ЭКО я была не согласна: мне казалось, что потратить кучу денег, сил и здоровья, а потом снова потерять беременность – это просто убьет меня.

Муж меня всячески поддерживал. Вообще, между нами не было никаких взаимных упреков, как это часто бывает в таких случаях у пар. Мы просто рядом переживали эту боль, даже не говоря о ней вслух.

Две истории беларусок, которые долго не могли забеременеть

Фото: Vitor Monthay, Unsplash.com.

Но однажды наступил предел: я выгорела и физически, и морально. И как раз в этот момент, в этой усталости у меня появилась идея об усыновлении. Я ее долго вынашивала, читала сухие статьи об этом процессе в Беларуси, подбирала слова, чтобы поговорить с мужем. А он сам озвучил эту идею просто за ужином. У меня как будто камень с души свалился. Я правда долго не знала, как заговорить с ним на эту тему, – и вот мы уже сидим и обсуждаем план.

Как отнеслись к нашему решению родные? Мои родители уже давно дали мне понять аккуратными намеками, что примут любое наше решение и полюбят любых внуков. А вот с родителями мужа было сложнее. Его мама работает в сфере образования, часто сталкивается как раз с проблемными детьми, и у нее было отторжение этой идеи. Хотя она старалась пересилить себя и дала нам понять, что мы можем делать всё, что хотим, но она против. За что мы благодарны ей: она работала над собой и, высказав свое мнение только пару раз, больше к нему не возвращалась, а старалась поддерживать так, как у нее это получается.

Куда обращаться, если хотите усыновить ребенка

– Мы не пошли сразу в опеку. Сначала мы просто позвонили в Национальный центр усыновления (НЦУ), который находится на улице Платонова в Минске. Там работают люди, которые слышат такие вопросы каждый день. Там нас направили в отдел образования по нашему району.

В каждом отделе образования есть куратор, который занимается такими вопросами. В нашем случае это была Татьяна Александровна: прекрасный человек и профессионал своего дела, которая помогала нам от самого начала и до суда.

Дальше – Школа приемных родителей, которая готовит кандидатов в усыновители и приемные родители. Ее можно пройти в социально-педагогическом центре (СПЦ) своего района или в Национальном центре усыновления. Сначала вас ждет диагностика – глубокое психологическое обследование, которое занимает около двух часов и помогает специалистам познакомиться с вами. Когда мы туда шли, я больше всего боялась тестов: думала, будут проверять мой IQ или заставят рисовать несуществующее животное. Но самым сложным оказался простой разговор.

Психологиня в Национальном центре усыновления смотрела мягко, но вопросы задавала «под дых»:

– Представьте, что прошло пять лет. Ребенок подрос. И вдруг вы понимаете, что он – полная ваша противоположность. По темпераменту, по интересам, по привычкам. Вы – про книги и тишину, а он – про шум и бунт. Что вы почувствуете?

В этот момент у меня внутри всё сжалось. Я поняла, что в своих мечтах я уже «нарисовала» себе идеальную картинку: как мы вместе гуляем по парку Победы, как малыш любит то же, что и я. Психологиня заставила меня столкнуться с реальностью: приемный ребенок – это не «чистый лист», на котором можно написать свою историю. Это отдельная личность со своим багажом.

В Беларуси процедура отмены усыновления – огромная трагедия, прежде всего для ребенка, который проживает предательство второй раз. Психологи ШПР делают всё, чтобы такие истории не повторялись. Чтобы взрослые поняли: любовь не зависит от цвета радужки или формы носа.

Сама Школа состоит из 10 занятий: мы записались в группу выходного дня, занятия проводились по субботам в течение двух с половиной месяцев. Пропускать их нельзя. Но здесь нет никаких скучных лекций – только тренинги, ролевые игры, разборы реальных историй приемных семей.

На протяжении всех занятий психолог внимательно изучает претендентов, на основании этих занятий он будет потом писать характеристику. Мы старались вести себя активно, принимали участие во всех тестах и заданиях. Но видно было, некоторым мужчинам очень сложно раскрыться.

Самое главное открытие: Школа не пытается поставить вам «зачет» или «незачет». Она помогает вам самим ответить на вопрос: «А я действительно готов?» Для многих пар именно на ШПР наступает момент истины. Для нас она стала местом, где мы окончательно «договорились» с мужем о будущем.

У меня ладошки потели, а в голове прокручивались худшие сценарии, пока я ждала заключения психологини после окончания Школы. И больше всего я переживала за мужа. Он у меня человек вспыльчивый, эмоциональный, и я была уверена: психологиня это точно заметила. В голове уже рисовались картины «отказа» или пометки «требуется работа над гневом».

Но документ, который мы получили, я перечитывала раза три. Со страниц на нас смотрела просто идеальная пара. Психологиня отметила мою эрудицию, лидерские качества и полную готовность. А муж оказался воплощением мягкости и компромисса. Мы читали и думали: «Боже, какие мы замечательные люди! Нам бы самим с собой познакомиться».

Следующий квест: проверка жилья. Мы готовились к ревизии, но реальность оказалась куда приятнее. К нам приехала та самая психологиня из ШПР. Она даже не стала устраивать «белый тест» на пыль в шкафах или проверять количество розеток: просто заполнила бумаги и быстро уехала.

Что в итоге? Документы на руках. Следующая остановка – НЦУ (Национальный центр усыновления). Страх сменился предвкушением. Мы официально готовы. В целом от первого звонка до подачи документов у нас прошло 5 месяцев. Но надо отметить, что нам действительно везло на каждом этапе: некоторые пары, например, ждали, пока соберется группа в Школе приемных родителей, несколько месяцев.

Фото: Miki Fath, Unsplash.com.

Первое знакомство: «Мне было очень сложно сказать “нет”, я терзалась муками совести и боялась осуждения»

– Я была настроена решительно: если идти в Национальный центр усыновления, то за двумя дочками сразу. Муж в анкете тоже уверенно вывел: «Девочка от года до трех, можно двоих, старшая – до пяти лет». 15 минут на подачу документов, порядковый номер 382 в списке и внутреннее спокойствие: «Мы готовы ждать сколько потребуется».

Звонок в тот же вечер. Первая мысль: мошенники. Ну не бывает так, очередь же. Но голос в трубке продолжал: две девочки. Да, есть нюансы – задержка речи. Да, «багаж» в виде восьми биологических братьев и сестер. Страшно? Очень. Но мы понимали: идеальных условий в этой истории не бывает. Это живые дети, а не картинка из рекламы.

Когда мы приехали в детский дом и увидели девочек, стало ясно: обе пугливы, и отставание в развитии слишком очевидное. Я не педагог, у меня нет никакого опыта работы с детьми, поэтому я сразу поняла, что двух детей в этом случае я не потяну. То есть не смогу дать им столько внимания, сколько им реально нужно.

Мне было очень сложно сказать «нет», я терзалась муками совести и боялась осуждения. Но соцработники восприняли это хорошо, даже успокоили меня. Я начала оправдываться, но меня мягко остановили: ничего страшного, так бывает, не нужно себя насиловать.

Второе знакомство: «Их мать лишена родительских прав за систематическое оставление детей в опасности и пьянство»

– Позже раздался второй звонок. Две девочки, родились в маленьком городе, где все друг друга знают. Их мать лишена родительских прав за систематическое оставление детей в опасности и пьянство: она уходила в загулы и оставляла малышей дома. У нее было много шансов исправиться, но она не смогла. Директорка социально-педагогического центра, как она мне рассказывала, лично доставала мать из притонов и возвращала домой. Детей периодически изымали, потом возвращали обратно. Отцы малышек вообще не записаны: даже неизвестно, кто они.

За что семья в Беларуси может попасть в СОП? Разбираем ситуации, которые больше всего тревожат беларусов

Мне сейчас сложно вспоминать наше первое знакомство, так как психика старательно удалила все сложные моменты. Но, помню, обстановка была напряженной: дети боялись, жались в воспитателя, а мы не знали, что делать. Провели с ними около часа, общались в основном с воспитателем, задавали всякие вопросы про них. Но к концу встречи дети немного привыкли и начали нас разглядывать.

На суде я дрожала от страха под взглядом суровой судьи, но отвечала на все вопросы. Подробности стерлись из памяти – сработала защитная реакция на стресс. Главным остался итог: документ, подтверждающий, что мы родители.

Фото: Dima Solomin, Unsplash.com.

Первые дни дома: «Старшая дочка умоляла меня: “Пожалуйста, не отдавай нас никуда”»

– Дома нас накрыла полная растерянность. Мы стояли вчетвером посреди комнаты и понятия не имели, как себя вести и что будет дальше. Через пару часов обстановка вроде бы разрядилась. Старшая спокойно переложила свои игрушки в ящик. Я выдохнула: ну слава богу, приняла новое место, будет здесь жить. На радостях я решила разобрать их дорожные сумки, и это стало триггером. Видимо, именно в этот момент до старшей дошло: назад дороги нет. Она разрыдалась. Младшая испуганно пряталась за нее и жалась всем телом.

Они забились в угол нашей комнаты и никого к себе не подпускали. В этот угол я, как птица в гнездо, стаскивала любую еду в надежде хоть чем-то их утешить. Они съели пару долек яблока и от полного истощения начали засыпать. Мы аккуратно перенесли их обеих на одну кровать. И наконец выдохнули. Этот бесконечный день закончился. Хуже уже точно не будет.

В первые дни мы столкнулись с паническим, почти осязаемым страхом людей. Однажды я просто вышла в подъезд, чтобы поговорить с соседкой. Меня не было всего несколько минут. Когда я вернулась, девчонки сидели, буквально вжавшись в папу от ужаса. Старшая посмотрела на меня испуганными глазами и тихо спросила: «Нас не заберут?»

В тот же момент я взяла их за руки, вывела в подъезд и медленно показала другие квартиры. Объяснила, что это просто соседи, здесь живут другие люди, а наш дом – теперь только наш. Каждый божий день старшая дочка умоляла меня: «Пожалуйста, не отдавай нас никуда». И я обещала. Снова и снова. Только так, шаг за шагом, мы смогли победить этот панический страх.

Но стресс никуда не уходил. Первое время старшая дочка очень много рисовала, но выбирала исключительно темные цвета. Черный, темно-серый, коричневый. В ШПР нам говорили об этом, но только на практике понимаешь: когда ребенка выдергивают из привычной обстановки (пусть даже это детский дом), он испытывает стресс, сопоставимый со смертью близкого человека.

У старшей была своя, очень тяжелая, реакция на этот стресс. Она панически боялась ошибиться и от этого страха впадала в молчаливый ступор. Я прошу ее сходить к папе и что-то попросить – она замирает. У нее не получается надеть майку или собрать пазл – она цепенеет. Даже выбор носочков вызывал у нее такой колоссальный внутренний зажим, что она просто смотрела в одну точку и молчала.

Мы пытались разговаривать, мягко объясняли, что ошибаться – это нормально. Не помогало. 9 из 10 таких ступоров неизбежно заканчивались тяжелейшей истерикой и слезами. Когда мои силы иссякли, я обратилась к психологу. Совет, который я получила, был одновременно простым и невыносимо сложным: «Оставьте ее в покое. Дайте поплакать. Просто тихо будьте рядом».

Мое сердце буквально обливалось кровью. Твой маленький, беззащитный ребенок навзрыд плачет от непонятной тебе боли, а ты должна просто сидеть рядом и ничего не делать. Это продолжалось около месяца. О реальных причинах мы так и не узнали, но предположили, что в прошлом за любую ошибку ее жестко ругали и всё делали за нее. И дочка просто ждала, когда взрослый сделает сам, лишь бы не получить наказание.

Адаптация в новой семье: «Нам пришлось проявить железную строгость и четко соблюдать расписание»

– Начало адаптации в приемном родительстве часто называют медовым месяцем. Мы все очень старались понравиться друг другу. Девочки заглядывали в глаза, мы с мужем пытались окружить их максимальным теплом. Но очень быстро стало понятно: детям жизненно необходимы жесткие рамки и безопасность, которую дает только режим.

К моему огромному удивлению, у детей напрочь отсутствовало понятие графика. Полноценный обед за столом был для них настоящей пыткой. А укладывание на обычный дневной или вечерний сон каждый раз превращалось в грандиозный скандал с боем.

Нам пришлось проявить железную строгость и четко соблюдать расписание. Любые поездки или особенные события мы обсуждали и планировали сильно заранее. Буквально садились и вместе считали: «Вот мы сейчас поспим столько-то раз и тогда поедем в зоопарк». Предсказуемость стала нашим главным лекарством.

И пока старшая проживала свой тяжелый кризис, младшая устроила нам настоящий прорыв. Ей было 2 года и 1 месяц, когда мы забрали ее домой. Она сильно отставала в развитии. В ее лексиконе едва ли набралось бы пять понятных слов. Мы начали заниматься – без перерывов и выходных: мелкая моторика, крупная моторика, приучение к горшку, постоянное проговаривание звуков и слов. Дочке безумно нравилось это лавиной свалившееся на нее внимание. Она сама бежала ко мне, несла свои развивающие карточки и игрушки.

Спустя всего два месяца мы пошли на плановый медосмотр. Я помню, как сидела в кабинете врача и неврологиня с удивлением сказала: «Как замечательно она развита для своего возраста!» В этот момент внутри меня что-то перевернулось. Именно тогда, в кабинете поликлиники, я впервые в жизни по-настоящему узнала, что это такое – чувствовать жгучую, легальную гордость за своего собственного ребенка.

Конечно, появлялись мысли о том, что мы с мужем совершили ошибку, решившись на удочерение. Но мы и жили в то время на каком-то автомате: я старалась даже не смотреть на себя в зеркало, потому что не было времени на уход за собой. Наша жизнь изменилась в секунду. В ту секунду, когда мы вчетвером зашли в квартиру. И все, что я дальше делала, – это старалась закрывать потребности девочек, занимать и развлекать их и не думать о собственных ощущениях.

Фото: Jelleke Vanooteghem, Unsplash.com.

«Иногда шутим, что это и есть наши две беременности, просто аист потерялся и не туда их занес»

– Дочки влились в нашу расширенную семью, как будто были в ней всегда. Бабушки, дедушки и тетя их обожают, балуют и холят. Сейчас лето, и они переходят от одной бабушки ко второй: идет своего рода война за внучек (смеется), но в этой войне никто не страдает.

Сейчас уже мы живем как любая обычная семья. Переживаем возрастные кризисы, учимся справляться с ними – ничего особенного в нашей жизни теперь нет. Девочки растут абсолютно разными. Старшая задумчивая, мечтательная, любит рассуждать и выдает нам очень интересные мысли. Мечтает стать фигуристкой: дедушка подарил ей коньки, и мы уже записались на просмотр в спортивную школу.

Младшая бойкая, напористая, дает жару старшей сестре: мы называем ее в шутку «альфач». Она достаточно жестко отстаивает свои границы. Ее увлечение пока только одно (согласно возрасту) – сходить с ума и сводить с ума.

Уже теперь, когда сложности адаптации позади, я очень рада, что их двое, что они есть друг у друга и с такой маленькой разницей в возрасте. С тех пор как младшая заговорила, я прямо вижу, какие они стали подружки и заговорщицы. Мы иногда называем их ОПГ.

Девочки оказались безумно на нас похожи: удивительный факт, но, говорят, так часто случается. Характер каждой как будто пишется с нас, а привычки вообще формируются в семье и среде. В общем, у нас даже сомнения нет, что это наши дети. Иногда мы в семье между собой шутим, что это и есть наши две беременности, просто аист потерялся и не туда их занес.

Перепечатка материалов CityDog.io возможна только с письменного разрешения редакции. Подробности здесь.